|
Пресс-клуб
Председатель клуба: заслуженный деятель искусств России, писатель Валерий Поволяев
Произведения членов пресс-клуба
Лауреаты премии «Золотой венец Победы»
Штрафник с золотой звездой героя
Владимир Карпов поставил в годы войны своеобразный рекорд — будучи фронтовым разведчиком, больше всех привел из-за линии фронта «языков».
До войны Владимир Карпов был курсантом Ташкентского военного пехотного училища и готовился стать командиром Красной армии. Кроме того, он занимался боксом и на спортивном ринге уверенно шел в гору — стал вначале чемпионом Среднеазиатского военного округа, а потом и всей Средней Азии. В самом популярном весе — среднем. С малых лет дружил с сыном начальника училища, которое он оканчивал, — Юрой Петровым. Отец Юры — комбриг, а потом генерал Петров Иван Ефимович, был личностью в Средней Азии популярной, ему хотелось подражать. Володя Карпов уже мерил на себя комсоставную форму (выпускникам заранее шили гимнастерки и шинели) с малиновыми петлицами, в которых должны будут засиять рубиновым светом два кубаря — знаки командирского отличия: всем выпускникам присваивали звание лейтенантов.
Незадолго до выпуска, ночью, в спальную комнату, где отдыхал курсантский взвод Карпова, вошли трое в командирской форме — старший лейтенант, капитан и майор, — остановились около кровати, где спал Володя Карпов. Из тумбочки его достали несколько тетрадей, письма, вещевой мешок, вытряхнули все, что в нем было. Капитан взял тетрадь, в которую Карпов заносил сочиненные стихи, и ткнул курсанта кулаком в плечо:
— Карпов вставайте!
Старший лейтенант по фамилии Ржечицкий был физруком училища, майор — сотрудником учебного отдела, а капитана Карпов не знал. Это был чекист, представитель госбезопасности. Карпов поднялся, поспешно натянул на себя брюки.
— Вы арестованы! — сказал ему капитан и показал какую-то бумажку.
Холодок побежал у Карпова по спине — он не верил тому, что слышал. Но тем не менее это было так. Курсанта Карпова, так и не успевшего стать лейтенантом, привезли во двор красивого большого дома, расположенного в центре Ташкента. Карпов раньше много раз проходил мимо, но не обращал на него внимания, не думал, что здесь может находиться какой-нибудь околоток или тюрьма.
Но там была тюрьма. Подземная. Карпову дали в руки дощечку с номером, сфотографировали в фас и в профиль и отправили в подземелье. Целую неделю Карпова никуда не вызывали — ни на допрос, ни на очные ставки, ни на объяснения, которые, он полагал, должны обязательно последовать — выдерживали в крохотной, четыре шага на четыре камере.
Потом его вызвал холеный молодой следователь в коверкотовой гимнастерке со знаками различия политрука по фамилии Иосифов и спросил ласково:
— За что же тебя, Володя, посадили?
Не сразу, а после четвертого или пятого допроса до Карпова дошло — этот ласковый следователь, будто некую лепешку, стряпает антисоветский заговор, в котором принимал-де участие и Карпов, но цель у Иосифова была совсем другая — не курсант Карпов, а начальник училища генерал Петров, Юркин отец, и редактор военной газеты полковой комиссар Федоров. Иосифову было очень важно, чтобы Карпов подписал протоколы — поклепы на этих людей. Карпов отказался подписать. Следователь сразу перестал быть приятным и доброжелательным, развернулся и ударил. Карпова кулаком по лицу.
Реакция Карпова, как у всякого хорошего боксера, была стремительной — он ответил следователю коротким резким хуком — тот тут же растянулся на полу. Лучше бы не делал этого Карпов — его избили до полусмерти, и так продолжалось еще очень долго, до самого суда, целых полгода. Но все равно следователь не сломал курсанта и, похоже, за то, что не сумел сломать, получил от своего начальства солидный нагоняй.
Когда следствие было закончено, Карпова перевели в общую камеру, где сидели несколько человек, все опытные, седые, хорошо знакомые с энкавэдэшными нравами; им Володя рассказал, за что его посадили, и седоволосые быстро высчитали, какой будет приговор. Вышка, расстрел.
Судила Карпова пресловутая тройка в здании военного трибунала округа, в большом пустом зале. Приговор Карпов встретил спокойно — уже был готов к тому, что живым он из этой молотилки не выйдет. На его лице ничто не дрогнуло, когда судья произнес:
— Приговаривается к высшей мере —расстрелу! — Но на этом свою речь судья не закончил, продолжил чтение приговора прежним невыразительным голосом, и Карпов понял: расстрел ему заменили тюремным сроком.
Так оно и получилось. Бывшего курсанта после суда отправили в городскую тюрьму, потом — в тюрьму пересылочную, а затем — в эшелон, который повез зэков на восток. В пути на день выдавали каждому пайку хлеба — четыреста граммов и на весь вагон — два ведра вареной брюквы либо кормовой белой свеклы. Еще была вода, но ее всегда не хватало — воду ленилась таскать в вагон охрана.
На дворе стоял апрель сорок первого года...
Рассказ о том, как жилось Карпову в лагере, может быть длинным. Карпов чувствовал, что совсем доходит, болеет цингой — во всяком случае, ощущение, что во рту живьем гниют десны и выпадают зубы, не исчезало долго, по всему получалось, что он должен был умереть, но Карпов не умер, выжил, более того, в феврале сорок второго года направил письмо Калинину с просьбой направить его на фронт.
В конце концов на исходе того же года Владимир Карпов из Сибири попал на фронт под Калинин, в роту штрафников, в пекло и огонь. И вот ведь как — на передовой он почувствовал себя много лучше, чем в лагере.
В первом же бою, когда пришлось брать несколько линий немецких окопов, штрафная рота, которой командовал капитан Старовойтов (роту штрафников звали «шурочкой»), полегла почти целиком — остались от нее единицы. Сам Старовойтов в атаку не ходил — он оставался в окопе, выставив перед собой ствол станкового пулемета и зарядив патроноприемник новой лентой. Подопечных предупредил:
— Всех, кто попятится назад, расстреляю из пулемета.
Ночью штрафники, которых осталось всего ничего, получили приказ укрепиться на занятом рубеже. Через сутки Карпов дежурил в траншее и увидел, что впереди на открытой площадке, шевелятся и переползают с места на место сугробы. Он вгляделся пристальнее и понял — это к траншее подползают немцы, одетые в белые маскхалаты.
Первая мысль была — немедленно к пулемету! Но Карпов остановил себя: надо посмотреть, посчитать, сколько немцев ползет к нашей траншее. Вдруг это общее наступление? Но, скорее всего, это разведка либо ползет специальная группа, чтобы снять наше охранение — человек двадцать, не больше.
Карпов кинулся к блиндажу, где отдыхали несколько штрафников.
— В ружье! Только тихо... Приготовьте гранаты. Действовать по моей команде.
Штрафники — среди них были моряки — рассредоточились в траншее, уходя влево и вправо от блиндажа, достали гранаты-лимонки. Карпов скомандовал шепотом:
— Разогнуть усики на гранатах!
Едва разогнули, как немцы поднялись и молча покатились по снегу к траншее штрафников.
— Огонь! — скомандовал Карпов и метнул гранату. За ней вторую. Раздались взрывы.
Немцы развернулись и стали уходить прочь от траншеи. Штрафники кинулись следом. Карпов догнал одного из фрицев, ударил прикладом по голове. Немец упал, но тут же поднялся и полез с растопыренными руками на Карпова. Карпов отбил руки и коротким хуком опрокинул немца в снег.
В результате штрафники взяли троих пленных, которых ночью же отправили в штаб полка, — днем сделать это вряд ли бы удалось.
А через сутки штрафника Карпова и самого вызвали в штаб полка к майору Кортунову — командиру, и к комиссару Гарбузу. Те поздравили его с удачей и налили фронтовые сто граммов. На закуску предложили колбасу и сало.
Когда Карпов закусил, командир полка сказал:
— Есть у нас в полку взвод пешей разведки. Командует им лейтенант Казаков. Пойдешь к нему!
Это означало — с Карпова снималась судимость, можно было возвращаться к нормальной жизни.
Через полчаса приехал командир дивизии Добровольский и вручил штрафнику медаль «За боевые заслуги» — первую фронтовую награду.
Так Володя Карпов стал разведчиком.
Второго февраля 1943 года Карпову и еще четырем отличившимся штрафникам вручили справки о снятии судимости. Эта награда была, наверное, побольше, чем медаль. Четверо из помилованных также были зачислены во взвод разведки. Вскоре одного из них, Кости Камилевича, не стало. Погиб, когда ходили за языком.
Уже в апреле, под Ржевом, Карпова за то, что снял с высокого флагштока на немецких позициях гитлеровский флаг, наградили орденом Красной Звезды и присвоили звание младшего лейтенанта. Он стал командиром взвода нашей разведки. Там же, под Ржевом, его в первый раз представили к званию Героя Советского Союза…
Представление подписали все, вплоть до командующего фронтом Еременко — будущего Маршала Советского Союза. Но представление вернулось в полк с резолюцией, сделанной красным карандашом: «Вы думайте, кого представляете!» и с неразборчивой подписью.
Это было заключение кого-то из чекистов: эти люди не могли допустить, чтобы бывший «враг народа» стал Героем Советского Союза.
Но как бы то ни было, война шла, Карпов брал языка за языком, проявлял находчивость и сноровку — без этого в разведке никак нельзя, — и грудь его украшали боевые ордена и медали.
Полк Кортунова двигался на запад.
Второе представление на Героя Советского Союза также вернулось ни с чем, а вот третье представление командующий фронтом прославленный генерал армии Черняховский сопроводил звонком в Москву. Он сказал: «Мы несколько раз представляли разведчика Карпова на звание Героя. Кто-то еще помнит про его судимость… Карпов уже старший лейтенант, член партии! Найдите два предыдущих представления, я посылаю вам третье, дайте ход этим материалам.
Четвертого июня 1944 года в «Известиях» был опубликован указ — Карпову Владимиру Васильевичу присвоили звание Героя Советского Союза.
Всего Карпов за войну привел из немецкого тыла 79 языков, больше его в воюющей Красной Армии не привел никто.
Еще не окончилась война, а Карпов был направлен учиться в Высшую разведывательную школу — впоследствии его ждала работа в знаменитом ГРУ. ГРУ — это Главное разведывательное управление армии.
24 июня 1945 года состоялся Парад Победы, Владимир Карпов на этом параде нес знамя разведшколы. Он был знаменосцем, ассистентами у него — два Героя Советского Союза: подполковник Гришин и старший лейтенант Моковчук.
После Высшей школы разведки Карпов окончил Академию имени Фрунзе, работал в ГРУ, потом попросился на работу в войска, командовал полком, был заместителем командира дивизии. И только потом снял с себя погоны, перешел на «мирную» (я имею в виду штатскую, гражданскую) работу.
Всякое бывало у него в этой мирной жизни.
Стал лауреатом Государственной премии СССР, написал несколько серьезных книг, в том числе и о своих фронтовых приключениях. Был избран депутатом Верховного Совета СССР, это произошло много позже, уже в горбачевскую пору. С Горбачевым у него сложились тогда довольно дружеские отношения.
Когда Горбачев поехал в Штаты, а с ним большая делегация парламентариев, то в состав делегации этой попал и Карпов. Визит шел ни шатко ни валко — как-то неопределенно, вяло, что, собственно, соответствовало характеру нашего тогдашнего лидера. Неожиданно перед самым концом визита к Карпову подошел один из сотрудников нашего посольства в Вашингтоне и сказал:
— Владимир Васильевич, завтра Горбачев постарается отделиться от делегации — у него должна состояться закрытая встреча в масонской ложе со всемирным правительством. Попробуйте попасть на эту встречу. Вдруг удастся?
Утром в отеле Карпов подождал, когда Горбачев спустится из своего номера в вестибюль.
Увидев Карпова, Горбачев широко раскинул руки:
— Володя, здравствуй!
С Карповым он старался держаться, что называется, накоротке и звал его Володей.
— Михаил Сергеевич, я знаю, у вас сегодня состоится встреча в масонской ложе, — сказал Карпов.
У Горбачева округлились глаза:
— Знаешь? Откуда?
Карпов постарался уклониться от ответа, произнес со смехом:
— Да сорока на хвосте принесла! — Потом посерьезнел и попросил: — Возьмите меня с собой. Мне это очень интересно.
Отказать парламентарию, Герою Советского Союза Горбачев не посмел.
Председательствовал в ложе, на заседании «всемирного правительства». старший из Рокфеллеров. «Министры всемирные» сидели рядом.
Они уговаривали Горбачева пустить Советский Союз по капиталистическому пути развития, — иного пути, дескать, нет, Горбачев потел, мямлил что-то, жался, испуганно оглядывался на Карпова, выдавливал из себя невнятные фразы. Наконец Рокфеллер, явно раздраженный, поднялся из-за стола, вытащил из кармана белоснежный платок, высморкался в него и бросил на стол. Заседание окончилось.
Похоже, Запад с этой минуты перестал делать на Горбачева ставку, и на горизонте появился Ельцин. Ну, а что было с нашей страной дальше — знают все.
Владимир Васильевич Карпов жив-здоров и ныне, хотя и неважно себя чувствует, в прошлом году получил почетную премию «Золотой венец Победы» и продолжает работать над воспоминаниями о прошлом.
Валерий Поволяев
***
А еще был случай
Вся грудь в орденах
Вот что рассказал однажды летчик-истребитель Герой Советского Союза Илья Филиппович Андрианов, сбивший в годы Великой Отечественной войны 23 немецких самолета:
Начало 1944 года. Правобережье Днепра. Готовится какое-то большое наступление (естественно, нам не говорят, где и какое). И наш полк вот-вот должен перебазироваться намного западнее, на прифронтовой аэродром. Какой-то серый промозглый день. И погода нелетная.
И вдруг из облаков вываливаются, паля из пушек и пулеметов по нашему аэродрому, два мессера. Их просто прозевали. Летят на бреющем. Застали нас врасплох. На аэродроме – паника. А один наш Ла-5 вообще выставлен у всех на виду: оружейники возились там с пушками, сержант – молодой парень – сидел в кабине. С перепугу он нажал гашетки, открыл огонь… И попал в первого мессера. Тот так и клюнул в землю, взорвался. Второй тут же улетел. Тоже, наверное, с перепугу. А могла быть большая беда. Сержанта-оружейника представили к ордену Красного Знамени.
Проходят месяца полтора. О награде ни слуху, ни духу. Прилетает в полк член Военного совета нашей Воздушной армии. Перед тем, как ему улетать, – общее построение. «Какие просьбы, жалобы?». Товарищи выталкивают сержанта вперед: вот, мол, сбил мессера, представили к награде – все где-то застряло. Генерал велит сопровождавшему его офицеру все записать. Улетел – и снова об ордене ни слуху, ни духу.
Недели через две-три прилетает член Военного совета Второго Украинского фронта. Опять-таки сержанта-оружейника выталкивают из строя, и он снова все рассказывает. И снова – генеральское поручение сопровождающему офицеру…
А потом развернулась знаменитая Корсунь-Шевченковская операция, в общем-то, для нас очень успешная. Фашистов много побили, окружили много… И в апреле-мае пошли награды по ее итогам. Получили мы и Указ, которым нашему сержанту-оружейнику вышла награда – орден Красного Знамени. Через пару дней – другой Указ: еще орден Красного Знамени. А через неделю – третий орден Красного Знамени. Сначала вокруг посмеивались. А потом и завидовать стали. Мол, напиши, что ошибка вышла. Сержант же уперся: вон у летчиков – вся грудь в орденах. А те, кто их и самолеты в полеты снаряжает, вроде бы ни при чем.
Не знаю его послевоенную судьбу. Но теперь не склонен считать, что тут какая-то несправедливость. Парень-то всю войну прошел – с июня 41-го. Скорее несправедливо обошлись с другими, кто получил в лучшем случае только медали «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». На награды у нас иной раз были не в меру щедрыми, а где так скупились!
Ю.К.
***
А еще был случай
Рояль – в кусты!
Вот что рассказал мне когда-то мой товарищ по работе К.К.Успенский. Войну он начал на нашей западной границе в июне 41-го старшиной-сверхсрочником. А заканчивал капитаном в Восточной Пруссии. В отставку подполковник Успенский вышел в 60-х. Потом много лет работал в одной областной газете.
Какой военный Новый год мне больше всего запомнился? Да тот, когда рояль со второго этажа на улицу вытолкнули.
Этот крошечный городок в Восточной Пруссии заняли после жестокого боя в последний день 44-го. Не задерживаясь, продвинулись немного дальше на запад. И на усадьбу в небольшом лесу вышли совсем неожиданно. На наших картах ее вообще не было. Несколько строений и большой двухэтажный дом. Сейчас бы я сказал, что это была настоящая вилла. А тогда даже этого слова не знал. Передовая группа уже все осмотрела и проверила. Ни души. Все ушли. И все бросили. Пусто.
Командир дивизии почему-то не захотел здесь останавливаться. Со штабом поехал куда-то южнее. Нам дал команду заночевать в этом имении. С майором прошли по дому. На первом этаже – кухня и, кажется, три спальни. А весь второй этаж – большой зал с огромным окном во всю стену. Вид потрясающий: заснеженный вечереющий лес, солнце спускается к верхушкам сосен.
Метрах в двух от стеклянной стены – великолепный рояль. Я когда-то в Витебске учился в музыкальной школе (кстати, вместе со знаменитым в будущем композитором Марком Фрадкиным). И, конечно, бросился к роялю. Но майор меня опередил (он, как мы знали, тоже немножко умел играть). Он уже открыл крышку инструмента и, не присаживаясь, взял пару аккордов. Звук был какой-то глухой, «не рояльный». Майор тут же захлопнул крышку и крикнул: «Кирилл, помоги!». Я подскочил и, сразу понял, что он хочет. Мы толкнули рояль прямо в стеклянную стену…
Звон разбитого стекла, Стекло посыпалось и на нас сверху. Рояль рухнул в кусты под окном и раздался мощный взрыв. Словно бомбу самолет на нас сбросил. Но дом все же не завалился. Да и из всей нашей команды никто серьезно не пострадал – порезы от стекол, легкие контузии, ушибы…
Кинулись снова обыскивать всю усадьбу. Ничего и никого!
Значит, перед тем, как бежать, хозяева усадьбы или тот, кто тут был, хитро заминировали рояль.
Когда отдышались, успокоились, майор, огорченно глядя на полуразрушенный дом, сказал: «А я-то губу раскатал: подумал, вот где мы и встретим Новый год… И музыка есть…». По московскому времени было уже часов десять вечера.
Новый год мы все-таки хорошо встретили в одной из усадебных построек, показавшейся нам самой надежной и безопасной. Там, кажется, раньше, давно-давно, конюшня была. И заминированных роялей в ней не держали.
Через три с половиной месяца проехали по взятому Кенигсбергу. К сожалению, уже не все из нас, кто тогда вместе встречал Новый, 1945-й.
Ю.И.
***
А еще был случай
Не летят утки
Этот рассказ записал я со слов моего отца. Во время войны служил он в штурмовом авиаполку. С весны 1942 года до самого конца 44-го был на фронте. Потом его направили на какие-то курсы под Москву. Прослужил он в армии до конца 1960 года.
Только-только перебазировались на новый аэродром, как небо затянуло тучами. Думали, что, наконец-то, снег выпадет. Но ни снега, ни дождя не случилось. До Нового года оставалось всего ничего. А зимой в тех краях и не пахло. Погода – не то поздняя осень, не то ранняя весна. И при бесснежье было как-то не по себе.
Заглянул за занавеску командир полка.
– Слушай, комиссар. Все равно делать пока нечего. Пойдем по лесу побродим, из автоматов постреляем. Вчера нам дали два ППШ.
Зачем и почему выделили авиационному полку два автомата, не поняли тогда офицеры полка. Никто не внес ясности и на послевоенных встречах ветеранов авиадивизии. Но вот дали. Не отказываться же. Дали летчикам в то время, как на вооружении большей части пехоты оставались испытанные, проверенные в боях винтовки.
Почти все в полку неплохо стреляли из личных пистолетов. А из автоматов даже никто и не пробовал стрелять. А так хотелось попробовать! И вот подполковник и майор зашагали в лес, который со всех сторон стеной обступал полевой аэродром..
Довольно быстро вышли к незамерзшему озерку. И увидели, что там неторопливо плавают утки. Штук десять. Вот это может быть охота! Глаза у офицеров загорелись. Осторожно, стараясь не шуметь и не спугнуть «добычу» стали подбираться к самому берегу.
Но утки все равно отплыли подальше. Видимо, что-то почуяли. Вообще-то ни тот, ни другой офицер охотниками не были. Выросли не в «охотничьих» местах. Повадок уток не знали. Да и зачем? Воевали, честно говоря, стараясь не жалеть о довоенных временах и стараясь не строить планы на послевоенные. Но азарт охотника живет, видимо, в каждом мужике. Тем более, если в руках автомат и на мушке утка.
Стреляли короткими очередями. Четыре утки сразу были готовы. В остальных не попали, а то бы всех перестреляли. И тут спохватились: почему птицы не улетели? Сообразили: утки-то домашние. Успокоили себя тем, что раз нашли их в лесу, значит они ничьи…
Не без труда достали из воды добычу. Принесли на аэродром и отдали на кухню. Вообще-то летчиков кормили неплохо. Но вот утятину с начала войны ели впервые. Повар расстарался, и ужин получился незабываемый.
А утром – звонок из штаба дивизии. Мол, из ближайшего села пришла делегация стариков. Жалуются: в оккупации от немцев уток сберегли, а пришли наши и тут же до них добрались. Пусть теперь ваш замполит разбирается.
И разбираться пришлось отцу. Он долго утешал стариков, извинялся, не признаваясь, конечно, в том, что он один из «уткоубивцев». В полку собрали какие-то деньги, дали делегации разных консервов, еще что-то для села сделали. В общем, старались, как могли, Но все равно жители села остались безутешными.
Правда, через неделю полк перелетел на другой аэродром. Но еще очень долго над командиром полка и его замполитом пошучивали. О незадачливых охотниках на домашних уток узнала практически вся авиадивизия.
И уже лет через тридцать, когда ветераны Воздушной армии собрались на очередную встречу, кажется, в Днепропетровске, и делились воспоминаниями, кто-то попросил «охотников»: «А расскажите-ка, с ППШ на домашних уток ходить сподручно?». Не забывали-таки.
Ю.К.
***
Имя в Зале Славы
Герой, он и без звезды – герой
На стенах Зала Славы нашего музея золотыми буквами написаны тысячи имен Героев Советского Союза. Самого высокого отличия в стране эти люди были удостоены за подвиги в годы Великой Отечественной войны. Среди них – Сапрыкин Владимир Алексеевич.
Звание Героя Советского Союза В.А.Сапрыкину было присвоено в 1944-м, когда ему еще не было 28 лет. Дожил он до 74. Но так и не поносил свою геройскую звезду на груди, даже не подержал ее в руках.
Родился Владимир Сапрыкин в 1916 году в селе Суходол – тогда Орловской области, сегодня Липецкой. Окончил среднюю школу, потом – Воронежский педагогический институт. Но учителем ему стать было не суждено: в 1939-м призвали в Красную Армию и направили учиться в военное пехотное училище. А в сорок первом в звании лейтенанта Сапрыкин прибыл в воинскую часть на территории Белоруссии, где ему предстояло начинать свою командирскую службу. Здесь он и встретил войну…
Боевое крещение прошел в первые же дни Великой Отечественной. Было горькое отступление, порой даже бегство, местами – отчаянное сопротивление, погибли многие товарищи. Да что многие – почти все. Чего только не было в первые месяцы войны!? Это потом, через годы и годы, уже почти все мемуаристы, чьи воспоминания дозволялось печатать, расписывали, как здорово были организованы оборонительные бои Красной Армии. То, что рассказывали в своих семьях фронтовики, прошедшие все это и выжившие несмотря ни на что, свидетельствовало совсем о другом. И очень многим создавшееся летом 41-го положение казалось безвыходным.
Но люди дрались. Часто в безнадежном положении. К октябрю первого года войны Сапрыкин был уже, как считалось, опытным, умелым командиром, обстрелянным бойцом, старшим лейтенантом. И тогда же его батальон попал под Ельней в немецкое окружение. Пробивались к своим трудно и долго. Лишь в декабре, наконец, Сапрыкин вышел через линию фронта. Из всего батальона – один. Да других особенно и не искали: тех, кто, где бы ни выходил, сразу ставили в строй. Это в лучшем случае. С Сапрыкиным вышло по-другому. Особисты сразу навострили глаза и уши, хотя «одиночки» выходили из окружения гораздо чаще, чем целые подразделения.
Оказался Сапрыкин под серьезнейшим подозрением. Всему, что он рассказывал на допросах, не придавалось никакого значения. В самой проверке, в подозрительности проверяльщиков ничего особенного не было: такой существовал тогда порядок. Но «проверяли» вышедшего из окружения старшего лейтенанта особисты-«отличники» (или стремившиеся такими стать). «Проверяли», как говорится, не щадя ни сил своих, ни времени, ни жизни подозреваемого, хотя прицепиться не удавалось ни к чему. Попал-таки Сапрыкин в руки «мастеров своего дела». К чему-то они все-таки прицепились. «Предал батальон, бежал»,– такой вывод сделали ретивые расследователи. Хорошо, что хоть сразу к стенке не поставили.
Да тут еще ЧП случилось: Сапрыкин ушел из лагеря, где его содержали. Смелый человек! Не подумал даже о возможных последствиях. «По своим делам» ушел. Живой же человек, и были у него свои дела. Не сидеть же в голодающем, плохо охраняемом лагере, ничего полезного не делая и ничего хорошего не ожидая. Вернулся через несколько дней. Ох как обрадовались прошляпившие его расследователи. Тут же отдали под суд, и тот приговорил Сапрыкина к десяти годам лишения свободы.
Было это 15 июня 1942 года. Как раз во время огромных неудач нашей армии на юге, кончившихся прорывом немцев к Сталинграду и Волге, к Северному Кавказу. И осужденного командира направили рядовым в штрафбат. Провоевал он там недолго – почти сразу был ранен. И после выздоровления стал, по установленным правилам, «нормальным» бойцом.
Воевал Сапрыкин здорово. Вот лишь два эпизода. У деревни Прудки, почти в самом начале долгой дороги к Победе, бойцы под его командованием отбили у немцев чуть ли не тысячу мирных жителей – их собирались то ли отправить в Германию, то ли на какие-то работы поблизости, то ли «просто» расстрелять. За это командир получил орден Красной Звезды. А после боев за освобождение Вязьмы Владимир Алексеевич стал еще и кавалером ордена Александра Невского.
В 1943-м Сапрыкин – капитан, командир стрелкового батальона на Западном фронте. В самом начале декабря батальон оказался отрезанным от своих, когда выбил немцев из опорного пункта у деревни Красная Слобода в Витебской области. Три дня отражал он танковые атаки фашистов. В прямом смысле слова, до последнего патрона. И вот осталось меньше тридцати человек, боеприпасов уже совсем не было, а немцы все наседали – Сапрыкин вызвал огонь нашей артиллерии на себя.
Когда поле боя было освобождено, оказалось, что Сапрыкин со своим батальоном положил здесь почти полк немцев. Комбата представили к Герою… Указом Президиума Верховного Совета СССР 3 июня 1944 года Владимиру Алексеевичу Сапрыкину посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.
Но комбат тогда не погиб. Тяжело раненный в грудь, без сознания он был подобран немецкими солдатами. Выжил и оказался в лагере для военнопленных – до самого конца войны. О том, что такое немецкий концлагерь для пленных «русских», написано, рассказано и на разных экранах показано столько, что добавить нечего.
После Победы, в освобожденный лагерь приехали советские особисты проверять военнопленных перед отправкой на Родину. И для довольно многих пленников, мечтавших о Победе, как о чем-то несбыточном, но все-таки до нее доживших, всей душой стремившихся домой, в свою страну, возвращение так и осталось мечтой недостижимой.
Есть версия, что с одним из этих, прибывших «проверять», всех и вся подозревающих и заносчивых офицеров, подполковником, у Сапрыкина произошло серьезное столкновение. Узнав, что капитан побывал в начале войны в окружении, уже проходил тогда проверку, был осужден, попал в штрафники, да увидев, что сейчас, оказавшись у немцев в плену, вместо того, чтобы быть тише воды, ниже травы, еще и ерепенится, подполковник пообещал Сапрыкину, «крысе лагерной», что «органы» не выпустят его из своего поля зрения. И в Советском Союзе Героя (который о своем высоком звании вовсе тогда и не подозревал) ждут или пожизненное заключение, или даже расстрел.
Сапрыкин рассудил, что второй раз НКВД его не помилует, штрафбатом дело не ограничится, тем более и что и батальонов таких уже не стало. Что после суда, штрафбата и немецкого плена в СССР ему делать нечего. Выхода нет! Наверное, это было не лишено оснований. Мне и сейчас не удалось выяснить, сколько же всего наших бывших военнопленных не прошло после войны «госпроверку» и оказалось уже в советских сибирских и северных лагерях, в плену у своих. Но было таких очень и очень много.
В самом начале 60-х годов, после окончания московского института, мне довелось несколько лет работать на стройках в Сибири и Заполярье. И тогда там еще работали уже освобожденные, полностью реабилитированные, но почему-либо еще не уехавшие «на запад», «на материк», бывшие узники многочисленных лагерей. Были среди них и наши бывшие военнопленные. О своих злоключениях в «наших» лагерях они вспоминали и рассказывали с гораздо большей горечью, чем о немецком плене. В самом деле, трудно было смириться с тем, что теперь уже «свои», «наши» обращались с ними как со злейшими врагами.
На всю жизнь запомнил я один из рассказов: «Лагерь был где-то под Уфой. Врывается среди ночи в барак пьяный охранник. С автоматом. «Ах вы, сволочи! Предатели! Враги народа!»,– орет. И из автомата – в потолок, зацепил верхние нары, кто-то убит, ранен. А я, боевой летчик, больше ста вылетов, три ордена было, да сбили меня почти в конце войны, попал в плен, а теперь вжимаюсь в свою полку, этакий «враг народа», – ведь пристрелит с пьяну охранник, всю войну «провоевавший» в тылу, в лагере».
Не стал Сапрыкин дожидаться, что будет дальше. Не стал снова испытывать судьбу. Человек решительный, он бежал из лагеря перемещенных лиц, бежал подальше от тех, с кем один раз, в 41-м и 42-м, уже имел дело и понял, «чем это пахнет». Началась жизнь беглеца, жизнь эмигрантская. Сперва – в Германии. Перебивался на разных работах: расчистке завалов в городах, разборке развалин домов, на восстановлении автодорог… А в 1947 году он перебрался в Канаду. Здесь снова проявились незаурядная целеустремленность Сапрыкина, его сила воли, его недюжинный характер. Он стал учиться, получил второе, уже канадское, высшее образование, много лет работал инженером в фирме «Адмирал», стал состоятельным человеком…
Работал Владимир Алексеевич за океаном. А в родном селе, во всей Липецкой области гордились своим «погибшим на фронте» земляком, Героем Советского Союза. Много героев дала стране липецкая земля!
Земляк Сапрыкина, тоже фронтовик, полковник в отставке П.М.Дунаев заинтересовался его судьбой и узнал, что жив Владимир Алексеевич, работает в далеком городе Торонто, что не забыл дом родной. Сохранились некоторые его письма из Канады. Отцу он писал, что никогда не был предателем, что мысли о Родине поддерживают его всю жизнь, что преданность ей «остается единственным убеждением его жизни за границей». Стал известен и такой случай. Сапрыкин как-то выгнал, причем довольно грубо, из своей квартиры соотечественника, с которым вместе смотрел матч хоккеистов СССР и Канады,– тот начал «болеть» против Валерия Харламова.
П.М.Дунаев стал хлопотать о том, чтобы Сапрыкину все же вручили геройскую Золотую Звезду, чтобы на Родине воздали должное Герою, живому человеку. И вдруг полковник узнает, что Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Сапрыкину Героя отменен. Владимир Алексеевич лишен этого звания как ошибочно представленный. Случилось это 25 августа 1977 года. И решение такое принял Л.И.Брежнев, сам только недавно ставший главой Президиума и собравший к концу жизни коллекцию из пяти геройских звезд. Это коллекционирование незаслуженных наград принесло ему в истории славу, но совсем не ту, о которой он, по-видимому, грезил, пуская слезу умиления в связи с каждой новой Звездой на «своем» маршальском мундире…
А П.М.Дунаев начал хлопотать теперь уже о восстановлении справедливости в отношении В.А.Сапрыкина. Об этом через много лет он рассказал в «Литературной газете». Хлопоты казались тогда совершенно безнадежными.
Вообще, как можно лишить человека звания Героя, если оно присуждено за конкретный, реальный, а не придуманный подвиг или «по совокупности заслуг» да «по политическим соображениям» (так, правда в указах не писали)? Дрался героически батальон Сапрыкина, отрезанный от своих? Дрался, до последнего. Никто этого не отрицает. Вызвал Сапрыкин огонь на себя? Отрицать это было бы тоже, по меньшей мере, глупо. Но вот почему-то не погиб при этом, а был «только» тяжело ранен и попал в плен. Так весь криминал в этом? Погибший Герой – это Герой настоящий. А с живым – одни заботы. Он не желает быть похожим на ангела. То напьется и набедокурит (как со многими бывало). То в Канаду уедет и не возвращается. Не удобно это для власти.
Вот если бы погиб, тогда не стал бы «ошибочно представленным»! Какая-то ущербная логика была у товарища генерального секретаря и тех, кто готовил и подсунул ему на подпись «противосапрыкинский» указ. Да еще и сознание безнаказанности: Герой, по их милости ставший «ошибочным», живет далеко, в Канаде, однополчан его, похоже, уже нет в живых. А «безошибочный» герой, причем многоразовый, Леонид Ильич – вот он, тут как тут. И зачем нам другие Герои?
Конечно, Сапрыкин, хоть в заморском зарубежье от своего военного геройства не имевший никаких благ и никакого почета, не просто и нелегко воспринял это символическое лишение символической Звезды. Но, человек мужественный, пережил и это. Прожил он еще тринадцать лет. Подводя итоги, старый, не совсем здоровый человек, он сознавал, что судьба его сложилась не обычно для советского человека, совсем необычно. Счастья он, правда, не испытал большого. Но жил честно. И долг свой, если о таковом можно говорить, на земле и перед страной своей исполнил.
И только 4 декабря 1991 года, опять-таки, увы, посмертно, звание Героя Советского Союза, по сути, незаконно у Сапрыкина похищенное, было, наконец, ему возвращено. Одним из последних Указов, подписанных Президентом СССР М.С.Горбачевым.
Похоронен Владимир Алексеевич Сапрыкин был сначала в канадском городе Торонто. А в 1999 году его прах перезахоронили на Витебской земле в Белоруссии. И теперь комбат покоится вместе со своим погибшим батальоном.
Юрий Казарин.
Казарин Юрий Иванович. Дом. тел. 8-499-946-54-53.
Моб. 8-962-949-57-72.
Октябрь 2009 года.
***
Память
Никто не забыт...
На Поклонной горе, в музее, уже долгие годы существует «Книга Памяти». Правда, ее нельзя сравнить с тем самым скорбным манускриптом, чьи страницы можно перелистать, задержать взгляд на какой-нибудь приметной фамилии, — книга это электронная, в ней собраны фамилии и номера тех, кто не вернулся с войны. Кроме имен и фамилий, есть еще и сведения, по которым можно определить: то |
.jpg) Центральный Дом работников искусств Москва, Пушечная ул., 9/6, метро "Кузнецкий Мост", "Лубянка"
***
Юбилейный выпуск газеты ЦДРИ февраль 2010 г.
Новости
Сегодня ЦДРИ, несмотря на экономические трудности, продолжает полнокровную творческую жизнь...
Московском театре «Et Cetera» в сентябре состоялась торжественная церемония вручения премии «Общественное признание – 2009». В этом году премия «Общественное признание», учрежденная префектурой Центрального округа Москвы, вручалась уже в четвертый раз. Список номинантов расширяется из года в год – по мере того, как премия становится все более популярной – на этот раз соискателей по десяти номинациям было уже 229 (почти вдвое больше, чем в 2006).
Анонсы и реклама
«Курьер ЦДРИ»
Дамы и господа!Администрация ЦДРИ предлагает частным и юридическим лицам комплекс услуг по проведению концертов, юбилеев, корпоративных вечеров и презентаций, художественных выставок, свадебных торжеств и т.п. Телефон для справок: (495) 623-77-75
***
Вам предоставляется возможность запечатлеть свои творческие работы, дружеские встречи, концерты, банкеты и другие мероприятия: фото- и видеосъемка — Дмитрий Манчев (тел. 8-909-621-72-92), звукозапись и изготовление аудиодисков — Виталий Набережный (тел. 8-910-455-41-40).
|
